Продукты Компаниям Скачать Купить Клуб  
Проекты
Форум Lingvo
Блог команды Lingvo

Lingvo Online


Сравнение Петербурга с Москвой и другие соображения по социальной лексикографии

В. И. Беликов

("Русский язык сегодня". Вып. 3. Проблемы русской лексикографии. М.: Ин-т рус. яз. РАН, 2004. стр. 23—38.)

«Есть ли хоть малейшие основания говорить о ‹…› региональных вариантах русского литературного языка, одинаково для всех нас образцовых и приемлемых? Таких оснований нет. ‹…› То, что считается правильным или неправильным в Москве, точно так же оценивается в Ленинграде», — безапелляционно утверждал Ф. П. Филин [1974: 110—112]. Начало цитаты озадачивает, поскольку любой региональный вариант вне пределов своего распространения перестает быть образцовым и приемлемым, и основания для разговоров о том, чего в принципе не бывает, найти трудно. Вторая половина цитаты с легкостью опровергается, например, на уровне орфоэпии: вряд ли в Москве кто-нибудь сочтет правильным произношения типа восе[м], коне[чн]о или [ч]то. Такая фонетика запрещена орфоэпическими словарями (эти словари — московские!), но жители Ленинграда—Петербурга, включая высокообразованных и уважаемых деятелей культуры, именно так говорили до появления орфоэпических словарей, многие говорят до сих пор. И. Бродский, например, рифмовал то, что — точно («Речь о пролитом молоке»).

Тот же И. Бродский писал: Жизнь возникла как привычка / раньше куры и яичка («Представление»). «Дярёвня», — подумает москвич, прочитав это. И ошибется, поскольку последний академический словарь [«Большой толковый словарь русского языка», — далее БТС] снял со слова кура этикетку просторечности. Да и можно ли было поступить иначе, если авторский коллектив словаря вместе с большинством жителей Петербурга обычно зовет эту птицу именно курой?

Коллега-смежник, питерский этнограф А. Н. Анфертьев, размышляя об иерархическом характере этнического самосознания, делает важный и далеко не тривиальный для лингвистов вывод: «Низший уровень этничности присущ даже таким общностям, как ленинградцы (петербуржцы) и москвичи; во всяком случае, нетрудно нащупать разницу между ними хотя бы в лексике, если не в психологии» [Анфертьев 1993: 68]. Каждый, кто знаком с жизнью обеих русских столиц, несомненно, согласится с Анфертьевым. В частном порядке делают это и лингвисты, но вместо того, чтобы всерьез взяться за скрупулезный лексикографический анализ, они почему-то склонны всего лишь «нащупывать разницу», считая все различия малосущественными для лингвистической науки. Между тем, разница эта давно проявляется в текстах, написанных жителями Москвы и Петербурга, текстах не только художественных, но и лексикографических, что, как кажется, сами авторы осознают не вполне отчетливо.

Переезд ленинского правительства в Москву на подготовке словарей не отразился, поскольку академическая Словарная картотека осталась в городе на Неве, который так никогда и не терял статуса столицы академической лексикографии. Картотека еще с имперских времен основывалась на росписи произведений классической литературы, благодаря чему ряд толкований не только не был ориентирован на местный узус, но даже противоречил ему. Однако и в толкованиях, и в выборе помет, и в подборе примеров, а иногда и в отборе лексики словарники не могли не ориентироваться на свой собственный узус. Скажем, в «Словарь русского языка» под ред. А. П. Евгеньевой (МАС) без всяких помет включены слова, неизвестные москвичам (например, латка (вид посуды) и поребрик), или давно вышедшие из московского употребления (например, жакт). Стилистические пометы также отражают точку зрения ленинградцев: холодец получает помету разг. при немаркированном студне, глагол реготать (который москвич, если и знает, то считает диалектизмом) МАС квалифицирует как просторечие.

БТС, появившийся в 1998 г., пополнился новыми, ранее не включавшимися в словари и в Москве не известными единицами (например, водогрей = газовая колонка), во многих случаях понизил статус малоупотребительных в Петербурге единиц (скажем, холодец стал нар.-разг., то есть просторечием), в академический словарь впервые попадает сленг, в первую очередь питерский, как уже распространившийся за пределы региона (типа стёб), так и малоизвестный за его пределами (хабарик).

Словарь Ожегова [ОЖ] поначалу был московским лишь по месту издания (сам С. И. Ожегов получил образование и начинал научную деятельность в Ленинграде, в Москву же перебрался лишь в 36 лет). ‹…› Под редакцией Н. Ю. Шведовой и, тем более, в издании с двойным авторством [ОШ] словарь становился все более «московским» ‹…›

В силу влияния лексикографической традиции не свойственных Москве языковых регионализмов не избежал полностью и «наиболее московский» словарь В. В. и Л. Е. Лопатиных [ЛЛ].

Ниже приведены несколько типичных случаев лексических расхождений в языке двух столиц с опорой в первую очередь на те словари, где региональная специфика выражена сильнее всего. К сожалению, сопоставлять их трудно из-за различий в объеме словников: в БТС 130 тыс. слов при 80 тыс. в ОШ и всего 35 тыс. в ЛЛ.

Наиболее частый случай лексических несоответствий между Москвой и Петербургом — наличие в языке синонимов, частотность и стилистика употребления которых в двух городах различаются. Скажем, для Москвы обычны: (пивная) палатка и (полиэтиленовый) пакет, скамейка и лавочка на бульваре равноправны, дети играют в салочки, школьные парты/столы стоят в три ряда. В Петербурге предпочитаются ларёк и мешок, наименование скамейки в Летнем Саду лавочкой воспринимается почти как оскорбление, дети игру в салки называют пятнашками, а в классах сидят не в рядах, а в колонках, на автобусах ездят по карточкам (хотя на них и написано проездной билет), к врачу ходят по номеркам (на которых написано талон). Явных словарных указаний на различия в этих и многих других случаях нет, кое-что можно извлечь из примеров, ср. в БТС: Насыпать крупу в бумажный м[ешочек]; Автобусная, трамвайная к[арточка] (месячный билет для проезда в общественном транспорте); Взять н[омер] к врачу. В МАС таких регионально окрашенных примеров не было, среди не-питерцев многие из подобных словоупотреблений не встречают понимания.

Лексикографической фиксации не получало даже широко известное противопоставление черный хлеб — белый хлеб (М) vs. хлеб — булка (СПб). Булка у Ожегова [1949] трактовалась как ‘хлеб из пшеничной муки’; в позднейших изданиях, а также в МАС ‘хлеб…’ преобразовался в наводившее тень на плетень уменьшительное ‘хлебец…’. Дальнейшие изменения не столько прояснили положение, сколько подпустили ложно понятого местного патриотизма: в первопрестольной снизошли до провинциалов, сделав к толкованию булки дополнение «а также (обл.) вообще пшеничный хлеб» [ОШ], а второпрестольная решила заявить о нормативности исключительно собственной трактовки: «Белый пшеничный хлеб, обычно круглой или овальной формы» [БТС].

Расхождение происходит и в именовании недавних реалий. Как кажется, первоначально футболка и майка были столь же мало взаимозаменимы, как джинсы и кальсоны; однако их функциональная близость привела к тому, что в современной Москве понятие майки стало родовым, и так может быть названа всякая футболка (не наоборот), ср.: майка ‘легкая трикотажная рубашка без рукавов или с рукавами ‹…›’; футболка ‘майка с рукавами’ [ЛЛ]. Для Петербурга это исключено, ср.: майка ‘трикотажная рубашка без рукавов и воротника с большим вырезом’ [БТС]. За семи- и более этажными одноподъездными зданиями в Петербурге закрепилась профессиональная архитектурно-строительная номинация точечный дом (‘высотный односекционный дом’ [БТС]), в Москве они именуются неизвестным в этом значении в Петербурге словом башня (Мы живем в двадцатиэтажной башне (разг.) [ЛЛ]). Новое понятие может получить общепринятую номинацию лишь в одном региональном варианте: садово-огородное товарищество, дачный кооператив и т. п. именуются в Петербурге садоводством (‘разновидность кооператива: совокупность отдельных хозяйств, состоящих из земельных участков с садами и огородами пайщиков’. Коллективное с. Купить дом в садоводстве) [БТС; в МАС это значение отсутствовало, нет его и в «московских» словарях].

Темпы устаревания прежде общераспространенных слов могут различаться; так фабричный, фабричная в значении существительного ‘рабочий, работница’ МАС и ОЖ помечали как устаревшее, в ОШ и ЛЛ они отсутствуют, а БТС без помет фиксирует pluralia tantum: «фабричные, -ых; мн. Рабочие, работницы фабрики». Номинация, кажется, устаревающая, но все еще достаточно живая, ср. у питерского поэта В. Гаврильчика: В праздник наш революцьонный / Все гуляют вдоль Невы. / И конторские на взводе, / И фабричные кривы (1982).

Устаревшая в одном региональном варианте единица может вполне процветать в другом. Рожок в знач. ‘сосуд с соской для кормления грудных детей’ [МАС] в МАС и ОЖ помет не имел, в ОШ помечен как устаревшее. Согласно толкованию и примерам в БТС так называется не только «комплект», но и сама бутылочка: «Бутылочка, на которую надевается соска для кормления младенцев; такой сосуд с соской и содержимым, готовый к употреблению. Кормить малыша из рожка. Подогреть р. с молоком. Прокипятить рожки. Сосать р.». То же и со словом панель ‘тротуар’, в Москве давно устаревшим (но этот факт отмечен лишь в ЛЛ), а в Петербурге еще относительно живым. Еще более яркий пример — лабаз, для которого БТС впервые приводит новое значение (с пометой разг.) ‘небольшой продовольственный магазин’; следовало бы добавить «почти исключительно винный», ср. у В. Гаврильчика: Одиннадцать пропикало, / Народ бежит в лабаз (1978); Нас мотало в метро. И в лабазах давили. / В зной и стужу стояли мы у пивного ларька (1979).

Обратные примеры мне, как москвичу, находить трудно, но вот какова судьба слова жировка ‘документ на оплату квартиры, коммунальных услуг’ [МАС, с пометой разг.]. В ОШ оно имеется (что соответствует языковой практике Москвы), а из БТС исключено (точнее, там представлено существительное от глагола жировать).

Узус двух городов заметно расходится в употреблении аффиксальных производных. Сейчас, когда в Москве появилась расфасованная в Петербурге бакалея, москвичи часто изумляются надписям ГРЕЧА и ПШЕНИЧК А. Ср. данные словарей: БТС от слова гречка отсылает к грече (‘гречневая крупа’), в ЛЛ гречка представлено, а греча отсутствует. Слово пшеничка ранее рассматривалось всеми словарями лишь как ласкательное (или уменьшительное) к пшеница, в БТС впервые появляется дополнительное значение (без помет) ‘крупа из твердых сортов пшеницы крупного помола; каша из такой крупы’ (то, что в Москве раньше называлось крупа «Артек»). Сходное впечатление на питерцев производит детская игра в классики — это слово представлено лишь в ОШ (наряду с классами), в Петербурге же эта игра называется только классы (так в МАС и БТС). Пары учесть / переучесть и учёт / переучёт во всех словарях (кроме ЛЛ, где второй пары нет — что для Москвы естественно) получают достаточно сходные толкования, но показателен состав примеров: Магазин закрыт на учет [ОШ, ЛЛ], Переучесть товары в магазине [МАС, БТС]. Субстантивированное парадное/парадная ‘главный вход’ в БТС дано в обоих родах, причем ср. р. не маркирован, а ж. р. помечен как разг. Между тем, примеры даются не для немаркированного варианта, а для разговорного (Грязная, чистая п-ая). Что естественно, так как для Петербурга территориально немаркированным служит вариант, помеченный как разг. Московский словарь ЛЛ дает это существительное лишь в среднем роде. Когда-то, пока печатные варианты текстов В. Высоцкого были малоизвестны, я в качестве эксперимента просил записать строки Парáдн[ъjъ] давнó не открывá[лъ]сь, / Мальчишки окна выбили уже… Москвичи писали Парадное давно не открывалось, ленинградцы — Парадная давно не открывалась.

Наиболее рельефно различия проявляются в регионально-специфической лексике. Остановлюсь на двух упомянутых в начале единицах. Поребрик: «окаймление края тротуара, дороги и т. п. Ехать вдоль поребрика ‹…› » [БТС]; это слово БТС использует и в метаязыке толкований: бордюр «цветная полоска, обрамляющая края чего-л.; кайма, поребрик тротуара». Несмотря на то, что поребрик в Москве кладется из бордюрного камня, бордюром он обычно не называется. В Питере можно заехать на поребрик, так говорят и водители и пешеходы; в Москве — на тротуар, на край тротуара, а реплика заехал на бордюр, усвоенная автомобилистами из гаишных протоколов, у сугубого пешехода может вызвать вопрос На какой бордюр? «Московские» словари называют этот бордюр ‘невысоким ограждением’ и дают пример Бордюр вдоль тротуара [ОШ, ЛЛ], что с точки ГИБДД просто неверно: бордюр — это просто край тротуара, без всякого ограждения. Латка получает толкование отчасти малопонятное москвичу, отчасти неточное: «посуда, род продолговатой миски, употребляемой для жаренья» [МАС]; БТС справедливо дополняет: «[…для жаренья], тушения». В действительности наиболее частый вид латки — это то, что в Москве именуется утятницей, реже гусятницей (‘продолговатая посуда с толстыми стенками для приготовления птичьей тушки’ [ОШ]). Аналогичная посуда круглой формы в Петербурге также называется латкой (что противоречит толкованиям МАС и БТС), в Москве же тут имеется явная лексическая лакуна.

‹…›

Лексический узус ‹…› варьирует у всех носителей литературного языка, не только у жителей столиц. Так что академической лексикографии и на региональную норму следует обратить внимание, хотя дело это сложное, страна большая… Регионально-стандартные словоупотребления проникли в словари очень ограниченно и лишь с пометой обл., которая выводит их за пределы собственно нормы. Между тем многие из такого рода единиц оказываются единственным используемым в повседневной практике (а иногда и единственно известным) способом обозначения определенного понятия для тех, кого никак нельзя исключить из числа носителей литературного языка, например, для вузовских русистов. Часть подобных слов казалась словарникам столь диалектно маркированной, что они не удостоились включения в общие словари хотя бы с пометой обл. Вот сибирское (уральское и т. д.) слово вехотка. На бóльшей части России соответствующий предмет иначе не называется, такие писатели, как В. Я. Шишков или В. П. Астафьев пользовались этим словом в авторском тексте, но в общие словари оно после Даля не попадало. Заглянем в Интернет. Прайс-лист по услугам «эксклюзивного туризма» в Приангарье: Банный набор (войлочный коврик, вехотка, шапочка); цены в долларах США [http://burduguz.narod.ru/pricelist.htm]. Если организаторы рассчитывают не только на сибиряков, то они не вполне правы: москвичи или петербуржцы в вехотках нужды не испытывают. А вот санитарные рекомендации врачей-инфекционистов из Кемерова своим землякам: Возможна контактно-бытовая передача вируса гепатитов в семейных очагах при несоблюдении гигиенических правил (использование в семье одной зубной щетки, вехотки, бритвенного прибора, маникюрных ножниц и т. д.) [http://www.kuzdrav.ru/kakbit/doc03_prof.htm] — здесь мочалка вряд ли была бы уместной, поскольку местные жители, если и знают такое слово, воспримут текст как «чужой».

Источником регионально-нормативной лексики являются не только диалекты — часто происходит параллельная номинация новых реалий. Выше говорилось, что появившиеся в 1960-х годаходноподъездные (или, как говорят во многих регионах, односекционные) жилые дома в семь, а потом и более этажей, в Москве назвали башнями, а в Ленинграде — точечными домами (или просто точками). Лексикографическую фиксацию оба слова получили лишь в 1990-е годы. А в сотнях городов номинативная потребность в кратком обозначении таких зданий возникла за 20—30 лет до этого. Откуда их жителям было знать, какую норму им в будущем порекомендуют из столиц? Вот и назвали эти дома в Липецке — высотками, в Казани — каланчами, в Волгограде свечками… И это, конечно, региональная норма, хотя не известно, когда она будет отражена в словаре. Процесс появления новых реалий непрерывен, и их номинация в разных городах идет относительно независимо. В Москве, Казани, Волгограде, Красноярске появилась шаурмá, в Петербурге и Перми — шавéрма ‹…›. Новое средство связи, официально именуемое то сотовым, то мобильным телефоном, в обиходе называется то мобильником, то мобилой, то трубой, а то и соткой (последнее, в частности, в русском языке Киргизии).

Литература

Анфертьев А. Н. Пролегомены к изучению этнической истории // Этносы и этнические процессы. М., 1993:

БТС: Большой толковый словарь русского языка. / Под ред. С. А. Кузнецова. СПб., 1998.

ЛЛ: Лопатин В. В., Лопатина Л. Е. Русский толковый словарь. М., 1997.

МАС: Словарь русского языка. Тт. 1—4. / Под ред. А. П. Евгеньевой. Изд. 2-е. М., 1981 – 1984.

ОЖ: Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1949.

ОШ: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1992; изд. 2-е, М., 1994; изд. 4-е, М., 1997.

Филин Ф. П. Русский язык в современном мире. М., 1974.